#папаспрашивает

#папаспрашивает

"Единственное чувство, которое писатель может испытывать после своей первой публикации — это стыд".

"Я ненавижу гладкий текст. Мне кажется, что читатель проскальзывает по нему и нет сцепления".

"Мне нравится, когда текст сохраняет грубость — по-английски это называется «raw». Но это значит не сырой, а такой фактурный, немножко грубоватый, зернистый, то есть настоящий. Когда текст не заполирован редактурой. Когда он живой. Когда ты оставляешь в нём заусенцы специально, чтобы сохранить внутреннюю энергию".

"Твоя задача, как писателя — отвоевать, отрубить, вырубить себе какой-то кусок вселенной. Ты берёшь топор и начинаешь работать с айсбергом. Вот это твой кусок пространства, ты с ним будешь работать. По мере того, как ты приближаешься ближе к тому тексту, который ты представляешь себе в голове, ты используешь более тонкие инструменты".

"Для меня идея – это самое главное. Я окончила литературный институт и у меня был минус первый и минус второй роман. В минус первом романе одним из главных героев был Хемингуэй, я недавно это вспомнила. А потом я довольно долго не писала. Во-первых, я хотела поумнеть. Во-вторых, я хотела слепить себе характер".

"В русском языке, писатель — такое заряженное слово, что вот просто взять и сказать, что ты писатель, не так уж и просто, потому что, сказав такое, ты очень много на себя берёшь."

"Когда человек гордо говорит, что он писатель, это уже какой-то легкий тревожный звоночек".

"Недавно мне пришло письмо, которое начиналось: «Писателю, Ольге Брейнигрер-Уметаевой» И я такая: «Ого! It's official now!»

— Ольга Брейнингер, писатель. Автор романа "В Советском союзе не было аддерола". Цитаты из интервью "Хемингуэй позвонит".

#папаспрашивает

#папаспрашивает

И о писательском блоке. Все из того же моего интервью с Питерм Джеймсом, автора 20 романов, переведенных на 30 языков:

— Вы всегда заранее знаете, как будет развиваться сюжет?

— Я всегда знаю окончание, к которому мне хочется прийти. Это очень важно. Многие начинающие писатели говорят о писательском блоке…

— Это как раз один из моих вопросов.

— Я не верю в писательский блок. Начинающий писатель говорит мне: у меня блок. Я сразу спрашиваю: вы знаете, чем закончится ваша история? В 99% случаев ответ «нет, не знаю». Тогда я говорю: как бы вы себя чувствовали, если бы сели в машину и поехали, не зная, куда вам нужно попасть? Если вы знаете окончание истории, у вас не будет блока. Да, вы можете застрять на определенной главе — ну так пойдите и выпейте водку с мартини, или выгуляйте собаку, да что угодно, и немного подумайте. Знание концовки поможет вам пройти через эту сложность. Практически каждый, кто говорит мне о писательском блоке, не знает конца своей истории. Это допустимо, если ты Ли Чайлд и уже написал 20 книг. Тогда можно начать писать и не знать окончания. Но если у вас нет такого опыта, выясните, к чему вы ведете. Я сразу продумываю финал книги. В половине случаев он меняется по мере того, как я к нему приближаюсь — бывает, что я придумываю что-то поинтереснее, — но в целом я всегда знаю направление повествования. У вас же, например, не бывает журналистского блока? 

— Отличное, кстати, определение!

— Или адвокатского блока. А как насчет сантехнического блока или блока таксиста? О, я что-то не могу вести машину, у меня блок! Если вы зарабатываете на жизнь писательством, вы просто не можете себе этого позволить, не можете испытывать «писательский блок». Конечно, порой бывает трудно…

— Вам тоже трудно?

— Постоянно! Пока я был маленьким, мои любимые писатели были на пике популярности. А затем они начинали лениться. Думаю, даже Стивен Кинг. Некоторые его последние книги — откровенная халтура. Я всегда думал, что если однажды добьюсь успеха, то обязательно буду стараться, чтобы каждая следующая книга была лучше предыдущей.

— Стремитесь к совершенству.

Да, с каждой книгой я поднимаю планку для самого себя. Так что чем дальше, тем сложнее становится, никак не легче. Появляется некоторая уверенность, ты уже знаешь, что сработает, а что нет, но я постоянно дохожу до какой-нибудь страницы 50 в новой книге и думаю: ну всё, это будет катастрофа, все наконец поймут, что я плохой писатель.

#папаспрашивает

#папаспрашивает

Вот еще отличный кусок из интервью с британским писателем Питером Джеймсом, которое я скоро опубликую:

"Меня поражает невозмутимость убийц. Работая над книгой «Люби меня мертвым» — романе о «черной вдове» и ее жертвах, я познакомился с прототипом героини. В мужских тюрьмах в Англии приняты категории ABCD. Максимальная категория D присваивается, например, серийным убийцам, террористам, и их содержат в отдельных тюрьмах. Но в женских такого разделения нет, поэтому серийная убийца, такая как Розмари Уэст, описанная в книге, может оказаться в тюрьме вместе с женщиной, просто нарушившей правила дорожного движения, или не заплатившей штраф.

Как правило, женщин объединяют в группы по возрасту. Например, в группе 18-24 будут в основном работницы сферы секс-услуг. В группе 20-40 — наркодилеры. 40-60 — в основном убийцы собственных мужей. И вот в этой группе была одна женщина, которая задавала мне довольно умные вопросы о литературе — Диккенс, Шекспир, Достоевский. И я подумал: интересно, почему она здесь? Предположил, что она убила кого-то в результате вождения в нетрезвом виде, по случайности. И вот в конце встречи подхожу к ней.

Я никогда не спрашиваю «что вы сделали?», я всегда задаю вопрос «сколько вам осталось до освобождения?». И она отвечает: «Девять с половиной гребаных лет, и это несправедливо! В Лондоне женщина сделала то же, что и я, и ей осталось всего шесть!». «Хорошо», — отвечаю я, — и что же вас сюда привело?». «Я отравила свою мачеху, старую кошелку! Она отправилась в больницу умирать, так что я сняла все деньги с ее счета в банке, а она, черт возьми, не умерла! Она вернулась домой. Тогда я поняла: она обнаружит, что я сделала, и мне пришлось ее убить. А потом я поняла, что об этом узнает мой муж. Пришлось и его отравить».

И она говорит всё это всерьез, и она действительно очень злится, что ее наказание несправедливо, ведь есть женщина в Лондоне, которая поступила точно так же, и ей осталось всего шесть лет! Потому что в Англии нужно отсидеть примерно половину срока, а на оставшуюся половину заключенного выпускают на испытательный срок. Я спросил у офицеров: «Эта женщина говорит правду?», и они ответили: «Да, сэр». То есть она отравила мачеху и та умерла. Она отравила мужа, он провел три месяца на аппаратах для поддержки жизнеобеспечения, у него навсегда поврежден мозг. А она злится из-за того, что у нее слишком длинный срок наказания".

​​Антон Павлович Чехов.

​​Антон Павлович Чехов. "Прежде всего о начинающем писателе можно судить по языку."

"Мне пришлось раза два докучать Антону Павловичу своими произведениями. Вот что высказал он в разное время по поводу писательства. Я просил прочитать рассказ.

— Знаете, — начал он говорить, когда прочел, — прежде всего о начинающем писателе можно судить по языку. Если у автора нет "слога", он никогда не будет писателем. Если же есть слог, свой язык, он, как писатель, не безнадежен. Тогда можно рассуждать о других сторонах его писаний.

Он встал с моей тетрадью в руках и перегнул ее пополам.
— Начинающие писатели часто должны делать так: перегните пополам и разорвите первую половину.

Я посмотрел на него с недоумением.
— Я говорю серьезно, — сказал Чехов. — Обыкновенно начинающие стараются, как говорят, "вводить в рассказ" и половину напишут лишнего. А надо писать, чтобы читатель без пояснений автора, из хода рассказа, из разговоров действующих лиц, из их поступков понял, в чем дело.

Попробуйте оторвать первую половину вашего рассказа, вам придется только немного изменить начало второй, и рассказ будет совершенно понятен. И вообще не надо ничего лишнего. Все, что не имеет прямого отношения к рассказу, все надо беспощадно выбрасывать. Если вы говорите в первой главе, что на стене висит ружье, во второй или третьей главе оно должно непременно выстрелить. А если не будет стрелять, не должно и висеть.

Потом, — говорил он, — надо делать рассказ живее, разговоры прерывать действиями. У вас Иван Иванович любит говорить. Это ничего, но он не должен говорить сплошь по целой странице. Немного поговорил, а потом пишите: "Иван Иванович встал, прошелся по комнате, закурил, постоял у окна"."

С.Н.ЩУКИН Серия Литературных Мемуаров. А.П.Чехов в воспоминаниях современников.

#папаспрашивает

#папаспрашивает

Меня всегда привлекала обратная сторона писательства, общаясь с писателями, я стараюсь разобраться в изнанке творчества. Это мой способ лучше понять, как устроено то или иное художественное произведение.

2018-й год был выдался крайне насыщенным и интересным. Я общался с внуком того самого Эрнеста Миллера Хемингуэя (интервью Джона Патрика выйдет в книге "Пиши рьяно, редактируй резво"), общался с выдающимися русскими авторами. Общался с Бернардом Вербером.

Общался с британцем Питером Джеймсом, автором 20 романов, чей совокупный тираж превысил 30 млн. экземпляров. Вот кусочек беседы с Джеймсом о том, как писать триллеры и почему они так популярны. Полное интервью опубликую совсем скоро.

— Почему триллеры так популярны?

— Мы генетически запрограммированы на выживание. Я думаю, одна из притягательных частей чтения о преступлениях — подсознательное обучение. Читая, вы задаете себе вопрос: чему я могу научиться, чтобы выжить, если кто-то однажды захочет меня убить? Читая о преступлении, вы получаете ответы. Жертва в книге поступила таким образом, окей, значит, я должен убедиться, что я так не поступлю, если окажусь в схожей ситуации.

Но это только первый уровень. Второй уровень — восхищение. Когда мы смотрим кино о Джеймсе Бонде, мы восхищаемся суперспособностями героя. Джеймс Бонд делает то, чего мы не можем. С убийствами похожая история. Вы испытываете трепет перед человеком, условным Ганнибалом Лектором, ведь он делает что-то, чего мы сделать не сможем. Вы невольно восхищаетесь — такое вот болезненное, жутковатое очарование. Есть еще и третий уровень. Нам нравится бояться, нравится еще с детства, нравится выброс адреналина, испуг. Мы смотрим на младенца и говорим «Бу!».

По-моему, мир — довольно пугающее место, и всегда таким был. Когда вы читаете книгу о преступлении, вы получаете необходимые переживания, выброс адреналина, но находитесь в безопасной обстановке. Эдакие американские горки, которые можно в любой момент остановить. Ты знаешь, что когда-то наступит конец книги, и надеешься, что детектив в конце своего путешествия сделает мир немного лучше. Не всегда мои книги заканчиваются счастливо, но всегда в книгах (в хороших книга) дается разрешение какой-либо проблемы.

Когда пишете, вы ощущаете стресс?

Да. Пока я пишу, меня преследуют кошмары.

— Собирая материал для романов, вы посещаете тюрьмы и общаетесь с настоящими убийцами. Эти люди знают, что вы писатель?

Да. Всегда сообщаю им об этом. Недавно у меня брал интервью серийный убийца — для тюремного журнала.

— Интересно! И как прошло?

Нормально! Он сказал: да, знаете, мне пришлось убить человека, так было нужно.

Полный текст эсклюзивного интервью Питера Джеймса — автора более 20 романов, совокупный тираж которых превысил 30 млн. экземляров — совсем скоро на канале «Хемингуэй позвонит». Не переключайтесь.

Фильм «Гений».

Фильм «Гений». Отрывок из сценария:

Перкинс: Ну, например, глава, когда он встречает девушку. Я прочту: «Глаза Юджина привыкли к дыму сигарет и сигар, вихрящемуся, словно испарения, и он увидел женщину в сером костюме, в печатках, обтягивающих, будто стебли плюща, ее обычно костяного цвета руки, но сейчас расцелованные солнцем, как алая находка внутри ракушки, увиденная впервые озадаченным зоологом, тушующемуся перед ее румяной все обещающей розоватостью. Это были ее руки. Но лишь ее глаза остановили его дыхание и заставили вздрогнуть сердце. Голубые глаза. Даже сквозь вихрящиеся пары помпезного “Честерфилда” и высокомерного Lucky Strike, он увидел в глазах ее синеву. Запредельную синеву океана. Синеву, в которой он мог бы плыть вечно и ни разу не соскучиться по пожарно-красному или пшенично-желтому. Через пропасть комнаты эта синева, эти глаза пожирали его. Смотрели и не видели его. И никогда не увидят. Он был в этом уверен. В этот миг Юджин понял, о чем писали поэты все эти долгие годы. Все эти потерянные, блуждающие, одинокие души, отныне ставшие его братьями. Он познал любовь, которой не суждено сбыться. Он так быстро рухнул на нее, что никто в комнате даже не услышал этого звука. Свиста. Падения. Грохота его разбитого сердца. Стояла полная тишина. Но его жизнь лежала в обломках». Конец главы.
Вулф: Тебе не нравится?
Перкинс: Конечно, нравится. Но не в этом дело. То есть он видит девушку и влюбляется? Первый раз. Так?
Вулф: Да.
Перкинс: И уходит мыслями в жизнь морских глубин?
Вулф: В тот момент да.
Перкинс: Не верю. Ты влюбился в образы. Не в девчонку.
Вулф: Тогда вырежем зоологию и марки сигарет. Сейчас.
Перкинс: И размышления о розовом.
Вулф: Нет! Нет! Это правильное прилагательное! Он именно так думает. Розовое — это не просто розовое. А еще тысяча других вещей, весьма для него важных. Вариации его психического настроя. Каждый образ и звук каждого слова имеет значение.
Перкинс: Нет, не имеет.
Вулф: Они нужны.
Перкинс: Нет.
Вулф: Нужны!
Перкинс: Ерунда. Нет! Он влюбляется. Как это было, когда ты влюбился в первый раз? Разве пшенично-желтый или помпезный «Честерфилд»?..
Вулф: Это было как молния!
Перкинс: Значит так и должно быть. Как молния… А гром ни к чему.
Вулф: Я понял! Понял! Вычеркнем это (вычеркивает). И это (вычеркивает). Ладно. Убираем текстиль (снова вычеркивает). «Он увидел женщину»… Убрали.. Убрали! Но лишь ее глаза остановили его дыхание, заставили сердце подпрыгнуть!
Перкинс: Не надо Вордсворта (английский поэт-романтик — прим. ред.).
Вулф: Это остановило его дыхание… Они были синими…
Перкинс: Режь морскую фауну.
Вулф: Синева ее глаз, как синева океана…
Перкинс: Клише.
Вулф: Синева за гранью синевы, как…
Перкинс: Ничего, кроме синевы.
Вулф: Синева, в которой он мог бы плыть вечно и ни разу… Ммм… Режем!
Перкинс: И до какого места?
Вулф: Была ли уже когда-то такая синева? Были такие глаза?
Перкинс: Риторика ни к чему.
Вулф: Почему?
Перкинс: Это не молния. Это отступление.
Вулф: Синева за гранью… Нет!... «Ее глаза были голубыми».
Перкинс: Лучше.
Вулф: Оставили. Дальше… Он был ничтожеством, она была всем.
Перкинс: Просто девушка сидела напротив. И хватит.
Вулф: Девушка напротив… Оставили. Потерянное блуждание душ — вычеркиваем! Он так быстро рухнул на нее, что никто в комнате даже не слышал этого звука. Свистопадения. Грохота.
Перкинс: Свист? Грохот? В этом смысл?
Вулф: А что ты слышал, когда влюбился?
Перкинс: А ты что? Грохот?
Вулф: Все творилось у него внутри! Ясно? Его жизнь изменилась, а никто ничего даже не заметил.
Перкинс: Так об этом и напиши.
Вулф: Я терпеть не могу сокращать текст!
Перкинс: Возможно важнее такой вопрос: в книге, переполненной горами прозы, чем принципиально отличается этот момент?
Вулф: Тем, что он прост?
Перкинс: Не приукрашен!
Вулф: Как молния, выделяющаяся в черном небе своей яркостью.
Перкинс: Именно!
Вулф: Боже! «Юджин увидел женщину. У нее были голубые глаза. Он так быстро рухнул на нее, что никто в комнате даже не услышал ни звука». Точка! Конец четвертой главы.
Перкинс: Осталось всего девяносто восемь (глав — прим. ред.).
Вулф: Я люблю тебя, Макс Перкинс!»

Этот фрагмент приведет в главе "Вырезая лишнее" из книги "Пиши рьяно, редактируй резво".

Этот фрагмент приведет в главе "Вырезая лишнее" из книги "Пиши рьяно, редактируй резво".

Papawillcall.Ru
Как стать писателем? Полное руководство по работе над великим романом
Настольная книга писателя Секрет писательского успеха таков: 99% таланта, 99% дисциплины, 99% работы. Иллюзионисты — не волшебники. Они в совершенстве овладели техникой создания иллюзий. Вот и писат�...